История римских императоров от Августа до Константина. Том 4. Гальба, Оттон, Вителлий, Веспасиан - Жан-Батист Кревье

Цивилис и Классик пытались воодушевить своих воинов: батавы и их союзники, еще недавно побеждавшие, обратились в бегство. Причиной их поражения стала жадность к добыче. Вместо того чтобы добить застигнутых врасплох римлян, они стали делить трофеи, дав тем время опомниться.

Цериал, почти погубивший дело своей беспечностью, восстановил его храбростью и, воспользовавшись удачей, преследовал врагов, взял штурмом их лагерь и разрушил его.

Жители Кёльна, как уже говорилось, присоединились к антиримской лиге против воли. Увидев возможность вернуться к прежнему союзу, они решили доказать искренность своего возвращения, перебив всех германцев в городе. Они также предложили Цериалу выдать ему мать и сестру Цивилиса, а также дочь Классика, оставленных у них как залог союза. Одновременно они просили защиты от разгневанного врага, опасаясь мести.

Действительно, Цивилис двинулся к Толбиаку [8], в землях Кёльна, где стояла когорта гугернов и фризов, преданных ему. Но по пути он узнал, что кёльнцы хитростью уничтожили их: угостив германцев вином и мясом, они подожгли город и заперли ворота, так что никто не спасся. Узнав об этом, Цивилис изменил маршрут, тем более что римский полководец спешил на помощь своим союзникам.

Еще одна тревога возникла у Цивилиса. Четырнадцатый легион прибыл из Британии, и он опасался, что при поддержке флота, доставившего его, тот может напасть на батавов со стороны, где их остров выходит к Океану. Вскоре, однако, он избавился от этого страха. Фабий Приск, командовавший легионом, повел его через земли нервиев и тунгров, которые вновь подчинились римлянам. Сам флот был атакован и разбит канинефатами, захватившими или потопившими множество кораблей. И сразу же новые успехи укрепили надежды Цивилиса. Те же канинефаты обратили в бегство большое скопище нервиев, которые, движимые рвением к римлянам, собрались вместе и хотели принять участие в войне. Классик разгромил кавалерийский отряд, посланный Цериалом в Нейс. Это были не столь значительные потери для римлян, но, следуя одна за другой, они омрачали блеск их недавней победы.

Известия о военных успехах Цериала достигли Домициана и Муциана еще до того, как они перешли Альпы; и доказательством тому стал Валентин, один из вождей врагов, представленный им в цепях. Этот гордый галл ничуть не был унижен своим поражением, и на его лице читалась вся дерзость, таившаяся в душе. Его выслушали лишь из любопытства – чтобы понять его характер, – а затем приговорили к смерти. В самый момент казни, когда кто-то в насмешку упрекнул его за захват Трира, его родного города, он ответил, что это утешение делает смерть для него слаще.

Муциан воспользовался поводом, который предоставили благоприятные известия из Германии, чтобы высказать как навеянную обстоятельствами мысль то, что давно уже зрело у него в голове. Он заявил, что, поскольку силы врагов, по милости богов, полностью сломлены, Домициану не подобает являться, когда война почти закончена, чтобы отнимать чужую славу; что если бы спокойствие империи или спасение Галлии находилось под угрозой, этот принц, несомненно, должен был бы возглавить армии; но против таких врагов, как канинефаты и батавы, достаточно полководцев менее высокого ранга; что он может, оставаясь в Лионе, показать галлам и германцам вблизи все величие императорского могущества, не рискуя в мелких стычках и будучи готовым принять участие лишь в опасностях, имеющих серьезное значение.

Домициан легко распознал хитрость в этих словах, но, чтобы казаться покорным, притворился, будто принимает их за чистую монету. Он отправился в Лион, однако не оставил своих замыслов и даже оттуда через тайных посланцев зондировал Цериала, спрашивая, не согласится ли тот передать командование армией принцу. Какая цель стояла за этим – намерение ли начать войну против отца или укрепить свои позиции против брата, – осталось неизвестным, поскольку Цериал счел эти предложения детской прихотью и не дал ответа.

Домициан, видя, что его юность презирают люди зрелого возраста, решил притвориться. Он даже отказался от исполнения прав, принадлежавших его положению, которыми пользовался до сих пор. Как будто бы ценивший скромность и простоту, он погрузился в уединение; напустил на себя любовь к литературе, особенно к поэзии, к которой никогда не питал влечения и которую презирал, как только перестал нуждаться в комедии. Он сочинял стихи, снискавшие ему не только льстивые похвалы современных поэтов, но и одобрение строгого и рассудительного Квинтилиана [9]. Под этой личиной Домициан хотел скрыть пожиравшее его честолюбие и избежать ревности со стороны брата, чей приветливый, открытый и мягкий характер казался ему чистейшим лицемерием, ибо сам он был бесконечно далек от таких добродетелей.

Война не закончилась победой при Трире. Цивилис нашел за Рейном средства восполнить потери и с многочисленной армией расположился лагерем у Ветеры – места, выгодного само по себе и к тому же напоминавшего батавам о великих победах, одержанных ими здесь, что могло разжечь их мужество. Цериал последовал за ним, усиленный мощным подкреплением – тремя легионами и несколькими отрядами вспомогательных войск, конницы и пехоты, которые, вызванные уже давно, удвоили активность после известия о победе.

Ни один из двух вождей не любил медлить, и они сразу же схватились бы, если бы не препятствовала местность. Это была низменная, топкая равнина, к тому же затопленная водами Рейна, которые разливались из-за плотины, построенной Цивилисом: она мешала течению реки и направляла воду в эту сторону. Такое поле боя было крайне неудобно для римских солдат, тяжело вооруженных и рисковавших на каждом шагу потерять опору под ногами и пуститься вплавь, тогда как германцы, с детства привыкшие смело переправляться через реки, к тому же благодаря легкости своего вооружения и высокому росту легче держались на воде.

Батавы, чувствуя свое преимущество, непрестанно тревожили римлян, и в конце концов завязался бой, скорее по инициативе отдельных смельчаков, чем по приказу командиров. Самые нетерпеливые из римского войска бросились на врагов, вызывавших их, и вскоре оказались в плачевном положении, проваливаясь в такие глубокие ямы, что вода покрывала и людей, и лошадей с головой. Германцы, знавшие броды, легко перемещались, где хотели, и чаще всего атаковали врага не в лоб, а с фланга или с тыла. Римляне, привыкшие сражаться на твердой земле, терялись среди потоков, уносивших и рассеивавших их, как это бывает в морском бою; и независимо от того, теряли ли они дно или находили твердую опору, они, перемешавшись – раненые со здоровыми, умеющие плавать с теми, кто не умел, – лишь мешали друг другу и вместо взаимной поддержки лишь вредили общей обороне. Однако резня была не столь велика, как хаос и беспорядок, поскольку батавы не осмелились преследовать римлян дальше затопленной местности и отступили в свой лагерь.

События этого сражения побудили обоих вождей по противоположным причинам поспешить к генеральному сражению. Цивилис стремился развить свой успех, Цериалис же хотел смыть позор. Батавы, воодушевлённые удачей, римляне – подстёгиваемые стыдом. Одни провели ночь в ликующих криках и победных песнях, другие – в гневе и жажде мести.

На следующий день армии сошлись в битве. Цериалис выстроил в первую линию вспомогательные когорты, разместив кавалерию на флангах; легионы образовали вторую линию, а сам он оставил при себе отборный резерв на случай непредвиденных обстоятельств. Цивилис не растягивал фронт, а распределил войска отдельными отрядами: батавов и кугернов – на правом фланге, а подкрепления из Великой Германии – на левом, примыкавшем к реке.

Перед началом битвы полководцы, объезжая ряды, воодушевляли солдат всеми доводами, которые подсказывала ситуация. Вид Ветеры [1] служил мощным стимулом для остатков германских легионов, и Цериалис напоминал им, как важно отбить лагерь, который принадлежал им, берег, которым они так долго владели. Цивилис же использовал тот же аргумент в обратном ключе: «Это поле уже видело вашу доблесть. Вы стоите на памятниках вашей славы, попирая прах и кости уничтоженных вами легионов. Ваши враги видят совсем иное: куда ни глянут – всюду позор, поражение, плен. Не страшитесь неудачного исхода битвы при Трире [2]. Это победа германцев им навредила: